Александр Бирюков
С детства я не переносил халтуры в литературе, особенно в поэзии. Такие понятия, как "рифма" и "складно" (т.е. ритм) я уяснил ещё тогда, когда выговаривать эти слова не умел ("лифма" и "канда"), т.е. года в 2. Именно поэтому я смеялся над Незнайкой, когда он срифмовал слова "палка" и "селёдка". Ни "лифмы", ни "канды" нет, и я это понимал, ещё толком не умея разговаривать. А вот рифму "палка" и "скалка" воспринимал вполне нормально, потому что есть и "лифма", и "канда". Таким образом, понятие рифмы, ритмики, размера я впитал с молоком матери.
Смысл меня тогда ещё не очень волновал, главное, чтобы было складно и весело. Однако когда я сам стал рифмовать (лет в 5), то начал понимать, что кроме забавных созвучий в стихе надо выразить какую-то свою мысль, причём выразить её так, чтобы поняли другие люди. Иначе зачем сочинять? С другой стороны, смысл надо выразить именно сохраняя и рифму, и ритм, иначе это будет не стих, а проза (такого слова я тогда ещё не знал, но интуитивно догадывался, что стих без рифмы и размера таковым не является). С тех пор триединство рифмы, ритма, и содержания для меня основой критерий стихотворения. Потом, когда пришёл некоторый опыт и теоретические знания, кроме вышеуказанной триады я стал уделять внимание звуковой гармонии: чтобы нигде не шипело, не рычало и не спотыкалось о четыре согласные подряд. Впрочем, последнее правило, наряду с правилом наглядности (яркие, но всем понятные образы) и
